«Жизнь наша - занимательнейший роман», - написал он как-то в одном из своих многочисленных писем к другу. И он был прав, этот рыжий моряк, познавший на своем веку и ярость океанских штормов где-нибудь у мыса Горн или на меридиане Мадагаскара, и вихри полярных метелей, и тоску зимовий, и удовлетворение от трудных походов...

Его звали Фердинанд Петрович Врангель. Он был уроженцем древнего и тихого Пскова. Он любил бродить в окрестностях города, слушать плеск спокойных вод реки Великой. Голубоглазый мальчишка сочинял песенки. То были незатейливые рифмованные строчки об индейских тропах, о веселом прибое дальних морей, о тропических грозах, бушующих над Рио-де-Жанейро. И у каждой из тех песенок был один и тот же припев: «Туда, туда, вдаль с луком и стрелою».

А потом мальчишка исчез. Его отвезли в Петербург, в Морской кадетский корпус. И покатились годы учения. Зимой в корпусе - география и чужеземные языки, навигация и астрономия, а летом - морская практика в Финском заливе, белесый налет соли на медных пуговицах форменной куртки да упругий ветер, наполняющий паруса.

В 1815 году Фердинанд окончил корпус. Он был первым из 99 однокашников. Ему шел 19-й год. Он поехал в Ревель, в город старинных рыцарских башен, узких улочек и домов с островерхими крышами. В приморском городе квартировал флотский экипаж, в котором ему, мичману Врангелю, надлежало служить, разделяя с товарищами и зимнее казарменное житье, и летние плавания на фрегате «Автроил».

Врангель был исправным служакой. Все, казалось бы, складывалось хорошо. Но так только казалось. «Туда, туда, вдаль...» - певал он в мальчишестве. Теперь он вспоминал об этом с усмешкой. Но за усмешкой крылись прежние грезы.

И вдруг они начали сбываться. Мичман возблагодарил судьбу. А фортуна-судьба явилась ему в облике трехмачтового парусника и высокого, чуть сутуловатого, хмурого капитана. Корабль носил имя «Камчатка», командиром корабля был Василий Михайлович Головнин. Паруснику предстояло плавание вокруг света (надо было доставить грузы в Петропавловск-на-Камчатке и произвести гидрографические исследования в северной части Тихого океана). Врангель умолил Головнина принять его на борт.

Так и случилось, что Фердинанд вышел в мир грохочущих океанов и буйных ветров. Он обретался в этом мире более двух лет. Он стал настоящим моряком, дальновояжным, как тогда говорили, моряком от маковки до пят. Фердинанд увидел меловые скалы Англии и лазурный рейд Рио-де-Жанейро; он прошел сквозь ревущий шторм у берегов Огненной Земли и вдохнул пряные запахи Перу; он грузил балласт в трюмы «Камчатки», когда из них были выгружены припасы, предназначенные Петропавловску, и работал вместе со штурманами, когда «Камчатка» ходила усердно в северных водах Тихого океана.

В сентябре 1819 года над головой Фердинанда снова сияли звезды балтийского неба. Тысячемильный путь был завершен. И сложное, противоречивое чувство поселяется N

в душе мичмана. Его жажда к дальним странствиям несколько утолена, и его жажда к дальним странствиям... усилилась. Путь окончен? Всё позади? И опять казармы, Финский залив, переходы из Ревеля в Кронштадт, из Кронштадта в Свеаборг и обратно?

Зима стояла в Петербурге. Город был в сумерках, в снегах, в блеклых отблесках огней.

Врангель жил в семье товарища, но почти не бывал в деревянном флигельке на Васильевском острове. Уходил он рано, возвращался поздно. Возвращался усталый насквозь пропахший крепким табаком.

Шлюп «Камчатка».

Ф. П. Врангель. (С гравюры XIX века).

Врангель пропадал в Адмиралтействе. Затворившись в комнате, он листал старинные рукописи, разглядывал пожухлые от времени карты.

Английские часы в футляре красного дерева отсчитывали время. За окном кружил мокрый снег. Тени сгущались. Служитель приносил свечи.

Врангель готовился к новому путешествию. Очень дальнему, очень тяжелому. Не к морскому, а сибирскому. Капитан Головнин предложил Адмиралтейству назначить мичмана Врангеля начальником экспедиции.

Две важные задачи были заданы Врангелю: описать берег Ледовитого океана от устья Колымы на восток до мыса Шелагского и разрешить давно волновавшую географов загадку таинственной «Земли Андреева».

Побережье Ледовитого океана? Но ведь карты его уже составлены отважными путешественниками Великой Северной экспедиции. Да, они нанесли на карты те суровые берега. Однако в их распоряжении были лишь угломерные инструменты для определения широт, а долготы определяли они по пройденному расстоянию. И оттого нельзя было ожидать от их карт большой точности.

А «Земля Андреева»? О, это была старая загадка, связанная с походами геодезиста Степана Андреева, совершенными в XVIII веке. Человек недюжинной отваги, он скитался в Восточно-Сибирском море, побывал на Медвежьих островах и донес своему начальнику в Анадырский острог, что увидел «в великой отдаленности» неизвестную землю, до которой, впрочем, не добрался, ибо заметил на снегу следы «незнаемых людей», а сам был «малолюден». Минули десятилетия, не однажды пытались достичь «Земли Андреева» другие исследователи, но не только не достигли ее, но и «в великой отдаленности» не увидели. Более полувека залегло между андреевским походом и теми хмурыми зимними днями, когда мичман Врангель допоздна засиживался в Адмиралтействе, но ни одна живая душа так и не знала, есть ли на свете «Земля Андреева» или померещилась она былому страннику.

Наконец, еще один важный вопрос предстояло разрешить мичману Врангелю.

Теперь, пожалуй, не сыскать школьника, который не слыхал бы о геройском подвиге поморов, прошедших на утлых кочах во главе с казаком Дежневым из Ледовитого океана в Тихий и открывших таким образом раздельность материков Азии и Америки.

А вот во времена Врангеля находились маловеры. Морской переход Семена Дежнева из океана в океан казался им сомни тельным. Громче других говорил об этом англичанин Джемс Барни, моряк и историк географии.

У маловеров, правда, были кое-какие основания для своих сомнений. Во-первых, ученый мир плохо знал обстоятельства дежневского плавания. Во-вторых, никто из более поздних моряков-исследователей не повторил подвига Дежнева и его сотоварищей. В-третьих, часть берега Ледовитого океана в районе мыса Шелагского вовсе не была описана.

Все это позволило капитану Джемсу Барни выступить с гипотезой о соединении Америки и Азии узким перешейком где-то близ Шелагского мыса. Предположение Джемса Барни взволновало Адмиралтейство английское, быть может, еще в большей степени, чем русское. И вот почему. В начале XIX века англичане возобновили энергические поиски Северо-Западного прохода, морского пути из Атлантики в Тихий океан в обход Северной Америки. Но ежели Америка соединена с Азией? Значит, обойти ее нельзя, и нечего снаряжать экспедиции для поисков Северо-Западного прохода. Крепкий был орешек! И разгрызть его было по зубам лишь какому-нибудь русскому отряду, который проведал бы район Шелагского мыса.

Итак, был тугой узел из нескольких географических вопросов, ад ними и раздумывал худощавый голубоглазый мичман, что сидел зимой 1820 года в сумеречной комнате петербургского Адмиралтейства, ерошил свои рыжие вихры и внимательно перечитывал старинные рукописи.

В неимоверной, тысячеверстной дали, была теперь столица. Осталась она за горами, за долами, за богатырскими реками и таежной толщью. Не блики городских огней лежали теперь на снегу, а отсветы полярных звезд, не мягкие туманы приносил ветер, а злое дыхание полуночного океана.

Без малого год протек с того мартовского дня, когда Врангель выехал под звон ямщицких бубенцов за петербургскую заставу.

И вот уже живет он на берегу Колымы реки, близ Ледовитого океана, в убогом поселении Нижне-Колымск. Вместе с лейтенантом (Врангель был произведен в следующий чин перед отъездом на Север) обитают в бревенчатых нижне-колымских избах старые его товарищи по кругосветному плаванию: мичман Федор Матюшкин, штурман Прокопий Козьмин, матрос Михайло Нехорошков. Они вчетвером да медик и натуралист Август Кибер, да еще матрос Савелий Иванников - вот и весь отряд.

Над избами, над замерзшей Колымой, над заснеженной тундрой гулял ветер - февральский ветер 1821 года. И трубил в хриплый рог: «Пора-а-а в дорогу-у-у-у»... Сроки приспели. Все готово. И снаряжение, и нарты, и упряжки, и проводники. Пора! 19-го числа лейтенант Врангель, штурман Козьмин и проводники пустились в путь: вниз по Колыме, к побережью океана и далее, повернув на восток, к заветному Шедагскому мысу. 19-го числа началась их борьба с Великим Севером. Фердинанд был убежден, что лишь там, на морях, является 1Геловеку необыкновенное чувство свободной раскованности, Какой-то особой легкости. Лишь на морях, думал он, и, ошибался. Мохнатые псы рванули нарты. Все замелькало, закружилось, слилось в нечто белое, беспредельное. Ветер бил в лицо, ветер звенел. Казалось, нарты оторвались от крепкого, смерзшегося снега и рассекают воздух. И вот тогда Врангель узнал, что есть такая быстрота, которая рождает в душе еще более сильные ощущения, чем бег парусника.

Врангель оглянулся: позади летели другие, нарты. Темные черточки на снежной целине. А вокруг - снега, снега, снега...

Но скорость была только поначалу. Две недели спустя отряд едва тащился. И чем ближе был Шелагский мыс, тем труднее, делался путь.

Север надежно оградил этот мыс от любопытных людских взоров. Ледяные торосы и ледяные поля, открытые всем ветрам. Наносный снег, вязкий и рыхлый. Люди, нарты, собаки проваливаются в него. Кристаллы морской соли, принесенные ветром, ранят собачьи лапы, рвут обувь, сдирают с нарт скользкую ледяную корку. Путники врубаются в торосы, как старинные воины в неприятельский стан. Сердце замирает, когда нарты летят в голубоватые пропасти. На обожженных морозом щеках вздуваются желваки, когда надо вскарабкаться на льдистый хребет. И так день за днем. В нерадостной металлической хмури или под яркими суровыми арктическими звездами. И в безмолвии, которое давит на уши, словно не идешь по земле, а погружаешься в бесконечную белую пучину.

И вдруг он открылся им - утесистый, высокий, мрачный. Черная громада, нависшая над ледяным морем. Он открылся им, этот Шелагский мыс. Они не закричали «ура», не замахали шапками. Они стояли у своих нарт тесной кучкой. Усталые, выбившиеся из сил люди: флотский лейтенант Врангель, боцманский сын штурман Прокопий Тарасович, казаки-проводники. Молча глядели они на утесы, испытывая радость и оторопь.

- Не кажется ли вам, друг мой, - тихо проговорил Врангель, обращаясь к штурману, - что мы достигли пределов живого творения?

Они были на западной стороне мыса. Надо было преступить «пределы живого творения» и побывать на восточной стороне, чтобы точно дознаться: есть ли, нет ли перешейка, о котором так громко, хотя и предположительно, говорил английский моряк и географ Джемс Барни. Но запасы продовольствия иссякли. Врангель вынужден возвращаться. Ну что ж, он еще раз доберется до этого мрачного мыса. А теперь... теперь назад, в Нижне-Колымск. Ведь столько еще дел впереди: и опись побережья, и поиск «Земли Андреева», и метеорологические наблюдения.

В середине марта отряд прибыл в Нижне-Колымск. На последних переходах уже не было ни крошки съестного.

Так закончился первый санный рейс Фердинанда Петровича. Рейс был первым, но не последним. Он был очень тяжелым, но не самым тяжелым из тех, что еще ожидали Врангеля и его спутников...

Несколько лет длилась полярная экспедиция лейтенанта Врангеля. Лишь в 1824 году он вновь увидел город на Неве.

Над Адмиралтейством сиял стремительный Липиль. С башни Адмиралтейства взирали на Врангеля статуи, изображающие четыре стихии, четыре стороны света, четыре времени года. И благосклонно глядели на него и Урания, богиня астрономии, и нимфы моря, полные благородства и сдержанной силы... Лейтенант флота вошел в подъезд.

С чем же явился он в Петербург? Что мог выложить на длинный, крытый алым сукном стол в зале заседаний ученых адмиралов?

Вот карты. Змеилась на них линия побережья. 35 градусов по долготе: с запада на восток, от устья Индигирки до Колючинской губы. На страшном морозе, во тьме полярных ночей, непослушными пальцами, слезящимися глазами были «взяты» градусы, минуты, секунды. С высокой, прямо-таки виртуозной точностью были определены координаты мысов, заливов, приметных мест.

А мыс Шелагский, «перешеек», соединяющий Америку с Азией? Дымом развеялась гипотеза о соединении двух материков.

Неправ оказался англичанин. И его соотечественники первыми порадовались этому: можно было не терять надежды на отыскание Северо-Западного прохода.

Но с «Землей Андреева» дело обстояло сложнее. Многократные вылазки Врангеля и его товарищей во льды океана, тяжкие их скитания не увенчались «обретением» открытия.

И все же геодезисту Андрееву не померещилось. Совсем недавно, уже в наши дни, высказано предположение, что геодезист ходил не на северо-восток от Медвежьих островов (как думал его начальник из Анадырского острога, а потом и другие), а на северо-запад. В таком случае Андреев видел остров Новая Сибирь. Однако другие современные исследователи, основываясь на многолетних и планомерных работах ученых, моряков и авиаторов, утверждают, что Андреев узрел огромный дрейфующий ледяной остров, одну из тех плавучих громад, что и поныне встречаются в полярном бассейне.

Чукча.

Итак, на картах, представленных Адмиралтейству Врангелем, не было «Земли Андреева». Зато на одной из них - примерно по 70° 10"северной широты и 177° восточной долготы - стояла отметка: «Горы видятся с мыса Якан в летнее время».

Еще при жизни Врангеля, в 1849 году, английский капитан Келетт, подведя свое судно «Геральд» к этим самым «горам», обнаружил остров, названный им по имени корабля Геральдом, и видел на западе второй, более крупный остров. Позднее этот остров был открыт другим мореплавателем, тоже еще при жизни Врангеля, и получил имя последнего.

Не одни карты да таблицы долгот и широт, не только подробные описи Колымского края привез в Адмиралтейство Врангель. Были у него еще и пухлые тетради с метеорологическими записями, и долгие десятилетия спустя каждый, кто занимался климатом России, неизменно обращался к записям Фердинанда Петровича.

Но и этим не исчерпывается даже беглый перечень достижений экспедиции.

Надо прибавить еще и богатейшие этнографические материалы. Народы Севера были внимательно и любовно изучены Врангелем и его товарищами.

Велик был подвиг исследователя, он составил эпоху в познании Арктики.

Север «одарил» Врангеля сильнейшим ревматизмом. Ночевки на льдах, прохватывающая до костей ледяная вода в полыньях, сорокаградусные стужи - нет, они не прошли даром. Жестокая боль грызла суставы, лишала сна и вдруг искажала лицо страдальческой гримасой. А тут еще прибавилась простуда. В трагический день ноябрьского наводнения 1824 года, описанного Пушкиным в «Медном всаднике», квартирка Врангеля на Васильевском острове была затоплена, и он едва спас свои бумаги и скудные пожитки.

Но, как бы там ни было, в душе его все настойчивее и требовательнее звучало давнишнее: «туда, туда, вдаль...»

И он снова ушел вдаль: во второе кругосветное путешествие на паруснике «Кротком».

Долгие годы светили Врангелю звезды обоих полушарий. Бессчетные закаты отпылали в океанах. Десятки раз грозились штормы. Баюкал его штиль в Зондском проливе, согревали костры индейцев на северо-западном берегу Северной Америки, томило солнце на мексиканских дорогах...

Он написал однажды другу-моряку: «Жизнь наша - занимательнейший роман». Разве это не так?

По мотивам книги "Великие путешествиники".